Чужой жених Автор: Записки сельского фельдшера Была ...

Чужой жених
Автор: Записки сельского фельдшера

Была у нас в Заречье свадьба. Да такая, что вся деревня на ушах стояла. Иван, первый парень на селе, механизатор от бога, руки золотые, на Катьке женился. А Катька… Катька - она как маков цвет. Яркая, голосистая, смех - что колокольчик. Всегда в центре, всегда первая. Ну, пара, что с картинки сошла. Дом им Ивана родители справили, забор новый поставили, лентами ворота украсили. Гуляли с размахом, три дня гуляли. Музыка на всю улицу, запах шашлыка да пирогов сладких. Все радовались, кричали «Горько!».

Только я в тот день не на свадьбе была. Я в своем медпункте сидела, а напротив меня - Анечка. Анютка наша, тихая, незаметная. Она вроде и есть, а вроде и нет ее. Глаза у нее, как озера лесные, - глубокие, тихие, а в них такая тоска вековая, что смотреть больно. Сидела она на кушетке, прямая, как струнка натянутая, и молчала. А руки свои, тонкие, работящие, так в узел на коленях скрутила, что костяшки побелели.

На ней было ее лучшее платье, ситцевое, в мелкий василек. Старенькое, но чистое, выглаженное. В волосах - ленточка голубая. Она ведь тоже на свадьбу собиралась. Только на свою. С Иваном.

Они ж с ним с детства неразлучны были. Вместе в первый класс, вместе за одной партой. Он ее портфель носил, от мальчишек защищал. А она ему пирожки таскала, задачки решала. Все в деревне знали: Ванька и Анька - это как небо и земля, как солнце и луна, всегда вместе. Он из армии вернулся, первым делом к ней прибежал. И все пошло как по-писаному: заявление подали, день назначили. Тот самый день, когда Катька с Иваном свадьбу играла.

А потом в село из города Катька вернулась. Погостить, вроде как. И закрутилось, завертелось. Иван наш как умом тронулся. Где его Катька подцепила, чем приворожила - одному богу известно. Только стал он от Анюты бегать, глаза прятать. А потом пришел к ней вечером, когда уже темнело. Не в дом, а к калитке подошел, мялся, шапку в руках теребил. И выдавил из себя, как гвоздь из гнилой доски вытаскивал: «Прости, Аня. Не люблю я тебя. Катьку люблю. На ней женюсь».

И все. Развернулся и ушел, а она так и осталась стоять у калитки, глядя ему вслед. Ветер холодный трепал ее платок, а она и не чувствовала. Деревня ахнула, посудачила, да и забыла. Чужая беда - она ж не своя, поболит и перестанет.

И вот сидит она передо мной, в день своей несбывшейся свадьбы, а за окном музыка гремит, смех пьяный разносится. Я смотрю на нее, а у самой сердце кровью обливается. Не плачет, ни слезинки не проронила. А это, знаете ли, страшнее всего. Когда человек кричит, плачет - это боль наружу выходит. А когда вот так, камнем сидит, - значит, вся боль внутри осталась, ест его, сжигает.

- Анечка, - говорю я тихо-тихо, - может, водички тебе? Или с валерьянкой капель?

Она поднимает на меня свои озерные глаза, а в них - пустота. Словно выжженная степь.

- Не надо, Семеновна, - голос у нее тихий, как шелест сухих листьев. - Я к вам не за лекарством. Я просто… посидеть. Дома стены давят. Мамка плачет, а мне… мне все равно.

И молчит. А я сижу рядом и тоже молчу. Что тут скажешь? Какие слова найдешь, чтобы эту дыру в душе залатать? Нет таких слов. Тут только время лечит, да и то - не лечит, а просто притупляет боль, затягивает ее тонкой корочкой, которую чуть тронь - и снова кровь.

Мы так просидели, может, час, а может, и два. За окном стемнело. Музыка стихла. Слышно было только, как тикают мои старенькие ходики на стене да как ветер в трубе завывает. Вдруг она вздрагивает всем телом, будто от холода, и говорит, глядя в одну точку:

- Я ведь ему рубаху на свадьбу вышила. Крестиком, по вороту. Думала, наденет… оберегом будет.

Она провела рукой по воздуху, словно разглаживая невидимый воротник, и по щеке ее медленно-медленно поползла одна-единственная слеза. Скупая, тяжелая, как расплавленное олово. Прочертила дорожку на щеке и упала на сцепленные руки.

В тот момент мне показалось, что тиканье часов остановилось. И вся деревня, и весь мир замерли вместе с этой слезой. Горе горькое, невысказанное. Душа у меня в пятки ушла, честное слово. Я обняла ее худенькие, дрожащие плечи и просто держала, качала, как маленькую, а сама думала: «Господи, за что же ты так с ней? За что такой тихой, светлой душе такое испытание?»

Прошло два года. Снег сменялся грязью, грязь - пылью, пыль - снова снегом. Жизнь в Заречье текла своим чередом. Иван с Катькой жили, на первый взгляд, неплохо. Дом - полная чаша, машину купили. Только вот смех Катькин стал каким-то другим. Не колокольчиком звенел, а будто стекло битое скрипело. Резкий, злой. И Иван ходил как в воду опущенный. Почернел, осунулся, в глазах - тоска. С мужиками в гараже все чаще засиживаться стал, не с пустыми руками, конечно. Говорили, Катька его пилит с утра до ночи: то денег мало, то внимания не уделяет, то на соседку не так посмотрел. Любовь их, как весенний паводок, - бурно пришла, все снесла, да так же быстро и ушла, оставив после себя только мусор да ил.

А Анюта… Анюта жила. Тихо, незаметно. Работала на почте, матери по хозяйству помогала. Вся в себя ушла, словно в раковину спряталась. На парней не смотрела, на танцы в клуб не ходила. Улыбнется изредка, а в глазах все та же глухомань лесная. Я наблюдала за ней издалека, сердце щемило. Думала, так и завянет, не расцветшей.

И вот однажды, поздней осенью, когда дождь лил как из ведра, а ветер срывал с берез последние золотые листья, калитка моего медпункта скрипнула. На пороге стоял Иван. Мокрый насквозь, грязный, и рука как-то неестественно висит.

- Семеновна, - говорит, а у самого губы дрожат. - Помоги. Руку, кажется, сломал.

Я провела его в кабинет. Пока обрабатывала рану, накладывала шину, он молчал, только морщился от боли. А потом, когда я закончила, поднял на меня глаза, а в них - столько отчаяния, хоть черпай.

- Это я сам, - выдохнул он. - Со злости. С Катькой поругались. Она уехала. К матери, в город. Сказала, навсегда.

И заплакал. Не по-мужски, навзрыд, а тихо, беззвучно. Слезы текли по небритым щекам, капали на грязную куртку. Взрослый, сильный мужик, а сидит передо мной, как побитый щенок. Рассказывал сбивчиво, путано. Про то, как не живется ему, как все не так, не то. Как Катькина красота злой оказалась, а любовь ее - требовательной, душной.

- Я ведь, Семеновна, каждую ночь Аньку во сне вижу, - шептал он. - Как она мне улыбается. А я просыпаюсь - и выть хочется. Дурак я, слепой дурак. Самое дорогое, что было, своими руками выкинул, променял на яркую обертку…

Я налила ему корвалола, сидела рядом, слушала. И думала: вот ведь как жизнь поворачивает. Иногда нужно все потерять, чтобы понять, что для тебя на самом деле было важным.

На следующий день вся деревня гудела: Иван развелся. А через неделю он пришел к Анютиному дому. Не к калитке, как в тот страшный вечер, а подошел прямо к крыльцу, снял шапку под ледяным дождем и встал. Просто стоял и смотрел на ее окна. Час стоял, два. Промок до нитки. Аня не выходила. Мать ее выглядывала, руками всплескивала, а он стоял.

Потом калитка отворилась. Вышла Аня. В стареньком плаще, с платком на голове. Подошла к нему. Он упал перед ней на колени, прямо в грязь. Схватил ее руки и прижал к своему лицу.

- Прости, - только и смог сказать.

Что там между ними было, какие слова говорились - я не знаю. Да и неважно это. Важно то, что я увидела в ее глазах, когда она через несколько дней пришла ко мне за зеленкой - Ивану ссадины на руках обработать. В них больше не было выжженной степи. В них снова плескались лесные озера. И в самой глубине, робко, как первый подснежник, пробивался крохотный огонек.

Они не играли свадьбу. Просто жили. Иван перебрался к ней, в ее старенький домик. Чинил крышу, латал забор, перекладывал печь. Работал с утра до ночи, будто пытался трудом своим искупить вину. А она… она оттаяла. Словно цветок, который долго стоял без воды, а его наконец полили. Снова стала улыбаться, и улыбка у нее оказалась такой светлой, такой теплой, что рядом с ней самому хотелось улыбнуться.

И вот как-то летом, в самый разгар сенокоса, когда воздух был густым и сладким от запаха свежескошенной травы и полевых цветов, я шла мимо их дома. Калитка была открыта. Я заглянула, а они сидят на крылечке, на старой деревянной лавке. Он, сильный, основательный, обнимает ее за плечи, а она, тихая, светлая, прижалась к нему и что-то тихонько напевает, перебирая в миске пахнущую солнцем землянику. А у ног их, прямо на теплых досках, спит в плетеной корзинке крохотный сверток - сынок их, Сашенька.

Солнце садилось за реку, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Где-то далеко мычала корова, лаяла собака, а здесь, на этом крыльце, царила такая тишина, такое умиротворение, что, казалось, само время остановилось. Я смотрела на них и улыбалась сквозь слезы. Только это были уже совсем другие слезы. Светлые.

Ваша Валентина Семёновна.